В городе N, где железнодорожные пути рассекали старые кварталы на части, словно шрамы, жил человек по имени Корней. Он работал на заводе и каждый вечер садился на электричку № 17, которая ровно в 23:45 увозила его в пригород, к семье.
Но в тот вечер все пошло не так.
Корней задержался на работе — сломалась машина, начальник не отпускал. Когда он выбежал на перрон, часы на башне показывали 23:47. Электричка стояла. Двери были открыты, в окнах горел тусклый желтый свет, но ни одна душа не входила и не выходила из вагонов.
— Повезло, — выдохнул Корней и запрыгнул в тамбур.
Двери с шипением сомкнулись. И тут же свет в вагоне погас, оставив только дежурные лампочки на полу. Корней прошел вперед, ища свободное место. В вагоне было холодно, холоднее, чем на улице, и пахло старой пылью и машинным маслом.
Вдруг он заметил, что поезд не движется. Они все еще стояли на платформе, но за окном была не платформа. Там была абсолютная, плотная чернота. Ни огней города, ни фонарей, ни звезд.
— Странно, — пробормотал он, пытаясь открыть дверь. Она не поддавалась.
— Не пытайся, милок, — раздался скрипучий голос.
Корней обернулся. В углу на деревянной лавке сидела старуха в черном платке. Ее лица не было видно, только блестели глаза.
— Почему мы стоим? Где мы? — спросил Корней.
— Мы не стоим, — ответила старуха. — Мы опоздали. Теперь мы будем ждать.
— Чего ждать?
— Вечности.
Корней рванул в следующий вагон. Там было пусто. В третьем вагоне за длинным столом сидели трое мужчин в старой, довоенной еще одежде. Они молча раскладывали пасьянс, но карты были черными с обеих сторон. Они не обратили на Корнея никакого внимания.
В четвертом вагоне плакала женщина, укачивая на руках сверток. Из свертка доносился не плач, а тиканье множества часов.
— Который час? — крикнул ей Корней.
Женщина подняла голову. У нее не было глаз, только провалы, уходящие в бесконечность.
— Времени больше нет, — прошептала она. — Мы ждем поезд, который ушел без нас. Мы ждали его сто лет. Мы будем ждать всегда.
Корней побежал назад, в тамбур, и начал колотить в двери. Он кричал, пока не охрип. Поезд стоял в тишине, и тишина эта давила на уши, превращаясь в звон.
Сколько прошло времени — минут или столетий — он не знал. Он просто сидел на грязном полу, смотря в черное окно. Иногда в этой тьме проступали чьи-то бледные лица — пассажиры проходящих мимо составов. Они смотрели на него с ужасом и жалостью и исчезали. Их поезда шли дальше. А его — стоял.
Однажды чернота за окном рассеялась. Корней увидел платформу, знакомые фонари и надпись «Город N». На перроне стояла его жена с ребенком на руках. Они смотрели прямо на него.
— Люба! — закричал Корней, бросаясь к стеклу. — Я здесь! Откройте! Я опаздывал, я сел не в тот поезд!
Жена не шевелилась. Она смотрела сквозь него, на пустое место рядом. Ребенок тянул ручки в пустоту. Корней понял: они его не видят. Для них он все еще стоит где-то там, в прошлом, на платформе, в ожидании опоздавшей электрички.
Картинка растаяла. Снова наступила тьма.
Старуха в черном платке снова оказалась рядом.
— Не смотри, — сказала она. — Это больно. Они уже оплакали тебя. Они живут свою жизнь. А мы будем жить свое ожидание.
Корней осел на пол. Он понял страшную правду этого состава. Это был поезд для тех, кто опоздал навсегда. Для тех, кого смерть или рок выдернули из времени в ту самую секунду, когда они должны были уехать. И теперь их единственная станция — бесконечное «чуть-чуть не успел».
Говорят, в городе N до сих пор иногда видят на путях старый состав с погашенными огнями. Если подойти близко, можно увидеть в окнах людей. Они не просят о помощи. Они просто смотрят на часы. Они все еще ждут.
