Добрая сказка на ночь
Жил-был волшебный джинн Рахшании, что в переводе его означает «Ветер в кувшине». Однажды, когда он плыл в своей бронзовой лампе по Баргузинскому ветру, всплыл прямо над снежным бором под Великим Устюгом. Рядом стоял взъерошенный старик: борода сосульками, мешок на плече, небритые брови от инея белые. Это был Дед Мороз.
— Ну, хозяин морозов, — брякнул джинн, расшатывая крышку лампы, — всю Москву осадил, трубы лопаются, колёса стынут. А где твоя сила, если я в мгновение ока мог сдуть арктический фронт до самого Экватору?
Дед Мороз нутром чуял, что джинн хвалится животной жарой древнего Востока, а северный холод ценится иначе. Да и нарвался на важный вечер: ведь завтра Рождество, и дети ждут подарков. Решил он по-честному уладить спор:
— Сила, дружок, не в крике и не в ветре, а в добре. Давай-ка бросим вызов: на двоих снега вывалило по колено, один дождь вместо снега — и ёлки плакать начнут. Кто спасёт детям праздник, тот и храбрее.
Джинн согласился. Первым делом махнул рукой и поднял над Устюгом огромный песчаний смерч. Песок-то горячий! Миг — и вокруг таят сугробы, гололёд расползается, подарочные коробки тонут в луже.
— Видишь, — хвалится Рахшании, — никакого мороза!
Но через час смерч иссяк, песок остыл, влага под редкими звёздами превратилась в лёд покрепче стали. Ещё больше детей засвербило в носу, деревья пачками ломало, а ёлки в домах рончали от тяжести ледяных шаров.
Ядреный джинн смялся: восточная магия решает задачу, но побочки не считает. А Дед Мороз просто постучал посохом о заснеженный пенёк:
— Сила, дружок, — повторил он, — умеет остановиться. Смотри!
Мороз подул в свою седую бороду, и пелена тончайшего инейка осела на сосульки. Стужа растянулась ровной рёбристой корой. Лёд перестал трескаться, реки пошли подо льдом медленно, как по графику, а ёлки устояли под белым кружевом. Дети, у которых провалились крыши снежных башен, теперь катались с гор на ледяных салазках без кровоподтёков и ушибов.
— Видишь ли, ветер, — мягко сказал Дед Мороз, — человеку мороз — это стена, за которой он укрывается. Песок — тот ещё начальник, а вот изморозь сама становится шатром: и светло, и безопасно.
Но джинн был упрямец:
— А сила разве только в холоде? Я могу поднять такой поток сухого тёплого воздуха, что зима сама убежит в полярные широты!
— Не выживут без зимы олени мои, — возразил старик. — Да и карие глаза детей не увидят первого снега.
Тут Рахшании впервые задумался. Он присел на торчащий из сугроба камень, обхватил колени красными руками и глянул на чистое небо, где дрожали зелёные полосы северного сияния: такие же, как туман в его собственом кувшине.
— Значит, правда, что сильнейший — тот, кто не крушит, а делает погоду в душе? — тихо спросил он.
— Видимо, так, — улыбнулся Дед Мороз. — Хоть я и северный дед, но сердце моё бьётся в такт всему миру. Сила, джинн, поёт вместе с людьми, а не заглушает их песню.
Тогда Рахшании протянул ладонь — в ней появился синий огонёк, похожий на морозный блеск.
— Давай, дед, творить дальше. Я подстрахую: где понадобится тепло — дуну лёгким бризом сверху, где нужно — утихну. Вдвоём мы держим баланс.
С тех пор на Устюгских полях бывает зима не слишком лютой — и ветер не рвет морозные узоры, и снег не превращается в камень. Люди говорят, что ночами над ёлками рыжит восточный фейерверк и слышен тихий смех — то старый дед и раскованный джинн сражаются уже не за первенство, а за то, чтобы каждый ребёнок проснулся под бой курантов и нашёл под подушкой безделушку свою посветлевшей от радости душой.
Вот и сказке конец, а кто сильнее — тот теперь сам решай: сила ли в громе и пламени, или в умении считаться с другим, даже если он — лёд, а ты — жаркая песочная буря.
