Я проснулся от того, что мне снился лед. Не кошмар, а именно тихое, холодное сновидение, где всё было вырезано из сизого льда. И когда сознание просочилось сквозь сон, я понял, почему. Холодный, тонкий, как лезвие, воздух резал мне щеку. Он дул из щели в старой деревянной раме, свистя едва слышно, но настойчиво.
Я открыл глаза. Комната была наполнена хрупким, морозным светом, который бывает только в лютые морозы. На стеклах — густой, пушистый лес из инея. Причудливые папоротники, ветви, целые заснеженные долины. Узоры были так красивы и так безнадежно холодны.
Минус пятнадцать. Цифра из утреннего прогноза материализовалась в этом воздухе. Он был плотным, обволакивающим, будто я проснулся не в кровати, а в холодильнике. Дыхание тут же стало белым облачком. Я лежал, укутанный в два одеяла, но холод просачивался сквозь них, пробирался под пижаму, цеплялся костлявыми пальцами за кожу. Двигаться не хотелось. Мысли текли медленно, как застывающий сироп.
В голове не было ни планов, ни тревог. Было одно-единственное, кристально чистое и непреодолимое желание. Горячего чая. Не просто теплого, а обжигающе горячего. Чтобы пар щипал лицо, чтобы глоток прогонял холод по пищеводу, разливаясь внутри жидким огнем, чтобы пальцы сжимали чашку, а не прятались под мышками.
Собрав волю в кулак, я сбросил одеяло. Воздух укусил за ноги. Натянув на пижаму старый растянутый свитер, я поплелся на кухню, потертый паркет похрустывал под ногами. В квартире царила тишина, нарушаемая только этим противным свистом из щелей. Батареи под окном были едва теплыми — они не могли справиться с такой напастью.
На кухне было не лучше. Краны намекали, что вода в трубах вот-вот перестанет течь. Я поставил чайник на газ — синее пламя затрепетало, и его живое тепло стало первым лучшим моментом за это утро.
Пока чайник закипал, присвистывая и набирая силу, я смотрел в заиндевевшее окно. Двор, машины, крыши — всё было погружено в неподвижную, белую муку. Мир за стеклом казался нереальным, застывшим фотографическим снимком.
Чмок-чмок-чмок — чайник выплеснул струю пара и яростно засвистел. Звук был таким жизненным, таким победным в этой ледяной тишине.
Я насыпал в большую кружку с оленями черный листовой чай, залил кипятком и накрыл сверху блюдцем, как делала бабушка — «чтобы дух не выходил». Потом взял из банки ложку малинового варенья и прямо вприкуску.
С кружкой в руках я вернулся в комнату, сел на подоконник, подстелив подушку. Холод от стекла тут же начал пробираться сквозь свитер, но я его почти не чувствовал. Я пил чай. Медленно, маленькими глотками, чувствуя, как жар растекается от желудка к кончикам пальцев и обратно. Варенье таяло на языке, сладкое и пахнущее летом.
Свист из щели теперь казался не вражеским, а просто фоном. Я смотрел на иней, оттаивающий в луче утреннего солнца, пил свой чай и думал, что иногда счастье — это очень простая, очень конкретная вещь. Кружка в руках. Пар, щекочущий нос. И тихая война с холодом, которую пока что выигрываю я.
